Кроме всех испытаний, которые украинцы пережили во время Голодомора, прошлая зима сделала явной другую проблему — по городским многоэтажкам живет немало одиноких людей со значительными ментальными нарушениями, однако действенной медицинской и социальной поддержки они не получают. О существовании таких людей соседи узнавали, когда они затапливали целый стояк или блокировали доступ к коммуникациям в своей квартире.
Куда обращаться и как добиться лечения для тех, кто в нем нуждается, но этого не осознает, не нанося вреда? Где и почему система не срабатывает? Можно ли обезопаситься от терактов вроде того, что совершил «голосеевский стрелок», и как должна была действовать система в таких случаях?
Врач-психиатр, психотерапевт, аспирант НМУ им. О.О. Богомольца Александр Лисяный согласился поговорить с «Цензор.НЕТ» на очень непростую тему.
МОЖЕТ ВОЗНИКНУТЬ СТРАХ ГРОМКИХ ЗВУКОВ, ТРЕВОЖНОСТЬ ОТ ПОСТОЯННОГО ЧТЕНИЯ НОВОСТЕЙ, НО САМО ПО СЕБЕ ЭТО ЕЩЕ НЕ ГОВОРИТ О РАССТРОЙСТВЕ
— Сейчас принято считать, что все, кто остался в Украине под российскими атаками, так или иначе имеют ментальные расстройства. По вашему мнению, насколько это так? Как человеку самому для себя понять, что ему нужна помощь не психотерапевта, а именно психиатра?
— Я точно не соглашаюсь с тем, что все, кто остался в Украине, имеют психические расстройства. По статистике ВОЗ, каждый пятый человек среди населения, пережившего военные конфликты, имеет психические расстройства. То есть это не 100%, а около 20%. Чаще всего речь идет о тревожных и депрессивных расстройствах. Иногда это состояния, которые существовали до войны и обострились на фоне военных действий, или человек потерял возможность получать лечение. В феврале-марте 2022 года много пациентов мне говорили, что у них осталось 10 таблеток, спрашивали, что им делать дальше, потому что не могли достать необходимые лекарства.
Эту мировую статистику не стоит автоматически распространять на Украину, потому что у нас ситуация войны еще продолжается, произошел определенный период адаптации. Страх, горе, злость, истощение в таких обстоятельствах абсолютно нормальны. Во время войны может нарушаться сон, может возникнуть страх громких звуков, тревожность от постоянного чтения новостей, но само по себе это еще не говорит о расстройстве.
Существует понятие психологического дистресса. Это состояние постоянного значительного эмоционального напряжения. И можно говорить о том, что большинство украинцев действительно находятся в этом состоянии. А понятие психического расстройства — это состояние, когда человек не справляется самостоятельно.
— Так когда нужно обращаться к психиатру?
— Обращаться за помощью нужно тогда, когда уже есть выраженные симптомы, когда они продолжаются какое-то время и существенно влияют на жизнь человека.
То есть когда человек не может восстановить свой сон, теряет интерес к привычным вещам, ему все труднее работать, все сложнее ухаживать за собой, общаться с семьей, с друзьями. В таких случаях действительно стоит обращаться к специалисту для оценки состояния. При этом очень часто, когда человек наконец доходит до специалиста, то на консультациях звучит: «Ну я же продолжаю работать, ну вроде все хорошо, откуда оно взялось?»
Поэтому не стоит самостоятельно определяться с тем, есть у вас диагноз или нет. Можно начать с психолога, можно начать с семейного врача — если слово «психиатрия» пугает. Для начала семейный врач может назначить легкие препараты — и этого будет достаточно. Можно пойти к психологу, он даст рекомендации, техники успокоения, релаксации, дыхания. Кому-то это поможет.
Если уж действительно состояние сложнее, тогда можно обращаться к психиатру. Психиатр оценит состояние здоровья, установит диагноз, определит схему и длительность медикаментозной поддержки, если в этом есть необходимость. Или, возможно, будет потребность не в медикаментозном лечении, а в психотерапии.
Если случается неотложная ситуация, а близкий вам человек не осознает своего состояния: высказывает суицидальные намерения, совершает реальные действия для суицида, или человек потерял контакт с реальностью, имеет спутанную речь, спутанное сознание, чрезмерную активность, или галлюцинаторные переживания, не спит несколько дней — тогда это представляет угрозу жизни, и не надо медлить, а стоит сразу обращаться на 103. Только врачам стоит максимально простыми словами описать состояние человека, а не говорить, предположим: «Мой муж сошел с ума».
— После советского опыта в Украине психиатрическая помощь до сих пор остается стигматизированной. Что бы вы сказали людям, которые боятся идти к психиатру?
— Я бы не описывал сегодняшнюю ситуацию исключительно через призму советского опыта. Страх, предубеждения действительно все еще существуют, но в своей практике я вижу определенные изменения. Все больше людей могут свободно обращаться к психологу, к психиатру и не боятся об этом говорить. Особенно это заметно среди поколения, которое родилось и выросло в независимой Украине.
А тем, кто сомневается, я сказал бы, пожалуй, что консультация психиатра — это прежде всего возможность понять, что с вами происходит, и обсудить варианты помощи. Консультация не означает автоматическую госпитализацию, лишение права управлять авто или права работать. Задача современной психиатрии — помочь человеку восстановить свое самочувствие, способность жить. Если что-то не понятно во время консультации, можно попросить объяснить другими словами.
ВМЕСТЕ СО СОКРАЩЕНИЕМ КОЕК МЫ ПОТЕРЯЛИ ВОЗМОЖНОСТЬ ИМЕТЬ ДОСТАТОЧНО ВРЕМЕНИ, ЧТОБЫ НАБЛЮДАТЬ ЗА ПАЦИЕНТОМ
— Врачи-психиатры есть почти в каждой амбулатории. Насколько, по вашему мнению, украинские психиатры сегодня работают по новейшим стандартам?
— Я думаю, что расти всегда есть куда. Существуют международные протоколы, они находятся в свободном доступе. Каждый, кто интересуется современными знаниями, современной психиатрией, может ознакомиться с ними. Даже если вы не владеете свободно английским языком, то сегодня есть возможность перевести веб-страницу на украинский.
Что касается профессионального уровня психиатров, то это вопрос к конкретному человеку. Если врач заинтересован в обучении, в углублении своих знаний, в расширении собственных возможностей помочь тому, кто к тебе обращается, то такой человек будет искать информацию, интересоваться, посещать конференции. Главное — иметь желание.
Также упомяну о программе ВОЗ — mhGAP. Она была создана для того, чтобы расширить доступ к психиатрической помощи. По этой программе прошли обучение большое количество именно неспециализированных медицинских работников. И поэтому если вы пришли на консультацию к врачу, но видите, что ваши вопросы игнорируют, — вы вправе обратиться к другому врачу.
— Даже онлайн сейчас есть такая возможность.
— Еще пандемия нас всех научила работать онлайн, а сейчас это вообще абсолютно нормальное явление. Половина моего амбулаторного приема — это онлайн.
— Много говорят о том, что старая система психиатрической помощи разрушена, а новая еще не построена. Все помнят о т. н. карательной психиатрии в ССР, зато временами намекают, что сегодня немало людей, нуждающихся в лечении психики, действенной помощи не получают, при этом подвергая опасности не только себя, но и других. Каково ваше мнение по этому поводу?
— Проблема действительно существует, но говорить, что система разрушена и заново не построена — это слишком категорично. Главная проблема — непрерывность лечения и доступ к помощи. Я поддерживаю идею, что лечение должно быть рядом с местом проживания. Чем ближе к дому человек получает помощь, тем это лучше для него. То есть мы имеем не одну областную больницу, куда всех привозят, а несколько небольших отделений максимально близко к общине.
— В чем была суть реформы?
— Суть реформы в том, чтобы сократить койки в стационаре и расширить амбулаторную помощь. Это об альтернативе, о доступности амбулаторного лечения, о доступности кризисной помощи, о социальном сопровождении, об уходе за теми, кто в нем нуждается. А на практике получилось так, что койки мы сократили, но амбулаторную службу должным образом построили далеко не везде.
Как работала предыдущая система? Психиатрическая больница часто занималась не только лечением, но и выполняла определенную социальную функцию: там помогали восстанавливать документы, оформлять социальные выплаты, решать вопросы дальнейшего проживания. После выписки информацию передавали участковому психиатру. То есть была такая непрерывность помощи. Важно было учитывать этот опыт и сохранять в дальнейшем.
Действительно, были изъяны системы, когда людей могли месяцами удерживать в больницах, или когда родные на годы помещали в больницу своего родственника без оснований держать его там. То есть реформа была направлена на то, чтобы устранить злоупотребления со стороны врачей, передерживавших пациентов, и со стороны людей, пытавшихся избавиться от неугодных себе.
Но теперь вместе с сокращением коек мы потеряли возможность иметь достаточно времени наблюдать за пациентом. Отклик на антидепрессанты происходит через 2–3 недели после начала приема, поэтому важно было бы иметь это время для наблюдения за пациентом в стационаре. Это действительно получилось по принципу «сначала мы все развалим, а потом построим что-то новое». И сейчас мы на этапе этого строительства.
— Как успехи процесса? Развивается ли амбулаторная помощь?
— Амбулаторная помощь изменилась. Были созданы мультидисциплинарные команды, куда входят, например, психиатр, психолог, социальный работник. Они занимаются в том числе выездной помощью. Обычно налаживается сотрудничество с сельским головой, дается объявление, что в такие-то дни эта команда будет приезжать в село. И, собственно, такие услуги тоже делают помощь доступной. Кому-то может быть достаточно таких регулярных консультаций.
Также созданы центры ментального здоровья при многих лечебных заведениях. Там можно получить консультацию психологическую или психиатрическую, получить рецепт, если это нужно. Центры ментального здоровья могут оказывать помощь и по принципу дневного стационара.
Основной вопрос — это финансирование, которое должно покрывать расходы на лечение. Например, было время, когда в больницах держали кучу бездомных. По факту, у них может не быть диагноза, но их некуда было девать. Старая система «позволяла» поместить их в больницу, и они там жили. Новая система эту «дыру» прикрыла. Но, уничтожив что-то, нужно создать, а создано не было. Поэтому возникает такая ситуация, что люди оказываются на улицах, а помощи не получают.
ИНТЕРНАТЫ И ДОМА ДЛЯ ЛЮДЕЙ С ПСИХИЧЕСКИМИ РАССТРОЙСТВАМИ ПЕРЕвели НА САМОФИНАНСИРОВАНИЕ
— Это замкнутый круг… Здесь вопрос: если пациент переступает черту и начинает представлять угрозу, можно ли это предвидеть?
— Есть такие психические расстройства, которые даже без лечения не будут представлять угрозу. Они будут просто потихоньку погружаться в болезнь. Я не очень люблю так говорить, но приведу пример шизофрении, которой все боятся. Суть болезни не в том, что человек агрессивен. Суть болезни в том, что у человека разрушается связь с внешним миром, и он все больше погружается внутрь себя и своих болезненных переживаний. Например, такой человек 10–15 лет болеет. У него нет никого из родственников, он оказался на улице — например, кто-то забрал у него жилье. Он никому не грозит. Ходит, говорит постоянно сам с собой, не моется, еду по помойкам ищет. Каковы причины положить его в больницу — чисто с социальной точки зрения и с человеческой?
— Например, если он пугает детей на детской площадке — это мой недавний опыт. Действительно, этого факта для госпитализации мало, но что в нашей системе здравоохранения для таких людей предусмотрено? И в конце концов известны случаи, когда психически больные родители убивали собственных детей. Да и в принципе человеку явно нужна помощь. Вот я сразу три причины вспомнила…
— Я согласен, что такими людьми кто-то должен опекаться. Должна быть социальная служба, дома для людей с психическими расстройствами. По новой системе мы не можем, скажем, восстановить в больнице такому человеку документы, оформить пенсию и направить в интернат, потому что для этого нужно полгода.
— Интернатов, я так понимаю, почти не осталось.
— Их тоже сократили и перевели с государственного финансирования на самообеспечение. Да же если всю пенсию по инвалидности интернат будет забирать, этого не ватит на содержание. То есть такие интернаты кто-то должен содержать — община, меценаты.
НЕ КАЖДЫЙ ОБИДЧИК РЕБЕНКА ИМЕЕТ ПЕДОФИЛЬНОЕ РАССТРОЙСТВО И НЕ КАЖДЫЙ ЧЕЛОВЕК С ТАКИМ РАССТРОЙСТВОМ ПРИБЕГАЕТ К ПРЕСТУПЛЕНИЮ
— Вопрос педофилии. Правоохранители стали больше говорить о преступлениях в отношении детей, и иногда звучит мнение, что таких преступлений стало больше. Лично я думаю, что так было всегда, просто полиция стала лучше работать в этом направлении, и это выносится на общественное обсуждение.
— В целом последние лет 10 мы все-таки все больше имеем сексуального просвещения. Детям говорят о сексуальности, о границах, о «правиле трусиков» и так далее. И здесь не то чтобы преступлений стало больше. Я также думаю, что их не стало больше. Просто когда ребенок знает, что так нельзя, то больше вероятность, что он об этом расскажет.
Другое дело, когда с ребенком никто об этом не говорил, или, не дай бог, вообще в той семье никому дела нет до ребенка, как вдруг появляется человек, проявляющий к нему интерес, уделяющий ему внимание, «играющий с ребенком» в «секрет». Потом он все-таки понимает, что это неправильно.
— Известен не один случай, когда люди, совершавшие сексуальные преступления против детей, отсидели срок, вышли на свободу и снова совершали аналогичные преступления. Если признано, что химическая кастрация неэффективна, то стоит ли ввести для таких людей пожизненное заключение? Какой должна быть система?
— Стоит различать сексуальное преступление против ребенка и педофильное расстройство как таковое. Это невзаимозаменяемые понятия. Диагноз требует клинической оценки, преступление — правового установления. Не каждый обидчик может иметь педофильное расстройство, и не каждый человек, у которого такое расстройство можно диагностировать, будет совершать насилие. Например, вполне возможна ситуация, когда человек понимает, что чувствует возбуждение к ребенку, и страдает от этого. Такой человек приходит к психиатру и говорит: «Я страдаю, сделайте что-нибудь, я не хочу навредить ребенку, у меня у самого замечательные дети».
Насчет химической кастрации — не то чтобы она не работала, все-таки это гормональная терапия, снижающая выработку тестостерона и половое влечение. Это если мы говорим об истории, где человек вменяем.
Но спасет ли принудительная химическая кастрация того, кто уже совершал насилие над детьми, от дальнейших преступлений? Вряд ли. Он может совершить это насилие иным образом. Поэтому если мы говорим о лечении таких расстройств, то это должно быть комплексно. Должна быть и специальная система психотерапевтической помощи, и медикаментозная. То есть в каких-то случаях это могут быть антидепрессанты, в других — те же гормональные препараты.
Сама по себе пожизненная изоляция вряд ли решит проблему. Есть очень хорошая книга Анны Солтер «Хищники». Она проводила исследование с лицами, осужденными за сексуальные преступления против детей. Ее выводы очень ужасающие. Оказывается, человек попал за решетку за одно или два доказанных преступления, но в процессе работы с психологом и автором книги мог признаваться в десятках, в сотнях таких преступлений, которые просто никто не доказал.
Она приводит статистику, что в поле зрения полиции попадает лишь около 3% таких преступлений. Мы не можем никоим образом уберечь ребенка, а единственное, что работает — это именно профилактика, половое воспитание, когда ребенок знает, как с ним обращаться нельзя; и если так случится, что ребенок станет жертвой сексуального насилия — он сможет рассказать доверенному взрослому, полиции, а это, в свою очередь, сможет уберечь других детей от этого злоумышленника.
— Известны преступления против детей, совершенные людьми после того, как они отсидели срок также за сексуальные преступления против детей. Был нашумевший случай в Днепре, когда мужчина из тюрьмы пошел в ВСУ, сократив себе срок. Оттуда сбежал в СЗЧ и снова совершил сексуальное преступление против ребенка, в конце концов убив мальчика.
— Должна быть система комплексной психологической помощи, а не просто преступник должен отбывать срок. Скажем, дали ему 15 лет, и он может все эти 15 лет сидеть и фантазировать, продумывать, где оплошал, чтобы в следующий раз совершить преступление иначе. Поэтому просто изоляция не решит этот вопрос. Есть международные исследования (их не так много, потому что проблема достаточно специфична). Они сходятся к тому, что должна быть комплексная помощь — и медикаментозная, и психологическая, и дальнейшее сопровождение после заключения.
НАСТОРОЖЕННОСТЬ ДОЛЖНЫ ВЫЗЫВАТЬ СЛУЧАИ ПОВТОРЯЮЩЕЙСЯ ЖЕСТОКОСТИ У ДЕТЕЙ
— Сверхсложный вопрос, я оставила его напоследок. Психические расстройства у детей, представляющие общественную опасность: психопатия, садизм, нарциссизм… Можно ли это выявить, как от этого уберечься? Как должна была действовать система превенции?
— Психопатия, садизм, нарциссизм — это разные понятия. Их не стоит употреблять как готовый диагноз для ребенка. Эмоциональная холодность, которая может быть характерна для психопатии, еще не означает, что человек будет получать удовольствие от насильственных действий (а для садиста важно получить удовольствие). Потребность в каком-то особом отношении, характерная для нарцисса, еще не означает, что человек будет склонен к насилию (что характерно для психопата).
Один-два поступка не дают ответа. Надо оценивать и мотивы, и повторяемость, и тяжесть. Важно для родителей, для социума, для соседей, для школы замечать такое поведение. Настороженность вызывает, когда это повторяющиеся приступы жестокости к людям, к животным, угрозы, поджоги.
Оценивать важно и обстоятельства, в которых ребенок формируется. Может быть так, что над ребенком издеваются дома, и он это просто повторяет, потому что не знает другого отношения. Тогда это совсем другая история. Тогда проблема не с ребенком, проблема с семьей.
— Прежде всего я имею в виду психопатию и другие расстройства, имеющие генетическую причину.
— Психопатия сама по себе имеет две формы. Есть такое понятие, как ядерная психопатия, обусловленная определенным набором генов. Даже если это врожденный генетический момент, если мы будем иметь сотрудничество социальной службы, педиатра, психиатра, школьного психолога, школьного учителя, какой-то психологической помощи для семьи, то это можно скорректировать. Да, это сложный процесс, это не гарантирует 100% успеха, но это может повлиять на будущие проявления.
Представим, что гены передались от одного из родителей, но так складываются обстоятельства, что ребенок остался с тем из родителей, кто здоровее. И у него есть возможность корректировать этого ребенка. Поэтому многое зависит от социального сопровождения таких семей.
Но психиатрия не должна впадать в другую крайность. Представим, что ребенку в семье не уделяют время, его интересы игнорируют, и он привыкает к тому, что может привлечь внимание к себе только плохим поведением. А потом родители, несмотря на то, что сами запустили процесс воспитания, ведут такого ребенка к психиатру и говорят: «Дайте ему какую-нибудь таблетку, чтобы он стал нормальным».
Вся наша разговорная тема так или иначе возвращается к необходимости взаимодействия между службами, причем на законных основаниях и с сохранением персональной тайны. Если эффективно наладить этот процесс, то мы получим раннее реагирование и на педофилию, и на случаи другого насилия, и на необходимость психиатрической помощи.
